Bogus (b0gus) wrote,
Bogus
b0gus

Миус-фронт: свидетельства очевидцев

Нашел потрясающий документ:

Школьники Матвеева Кургана собрали свидетельства своих земляков о жизни во время ВОВ. Свидетельства эти тем боле интересны, так как военное бытие их земляков получилось весьма разнообразным.

Матвеев Курган и прилегающие районы были оккупированы немцами в октябре 1941 года. В декабре того же года, в ходе контрнаступления под Ростовом, Красная Армия освободила Матвеев Курган, но взять цепочку высот на правом берегу Миуса не удалось ни в декабре, ни в ходе многочисленных штурмов весны 42-го. Все это время линия фронта, она же в будущем "Голубая линия", он же Миус-фронт, она же - Восточная граница Рейха проходила по окраинным огородам Матвеева Кургана, а сами сельчане проживали непосредственно на передовой.

В июле 42-го года немцы с высот Миус-фронта перешли в наступление и уже через несколько дней были в Ростове. Матвеев Курган снова оказался в оккупации. В феврале 43-го, разбитые под Сталинградом немецкие части отсттупили на Миус-фронт. 17 февраля Красная Армия освободила Матвеев Курган во второй раз, но опять немецкий Миус-фронт устоял. Красноармейцы покинули село, и до окончательного прорыва линии Миус-фронта в конце августа 1943 года, жители Матвеева Кургана жили на нейтральной полосе. Между советскими и немецкими войсками. В условиях практически непрекращающихся военных действий.



О партизанах

Екатерина Григорьевна Добрица: «Я в первую оккупацию жила у родителей мужа на хуторе Добрицы. Тесть сделал на доме двойной фронтон, то есть на чердаке была потайная комната, которую никак было не видно – ни с улицы, ни с чердака. Там сделали нары, и там прятались пять человек – партизаны. Среди них были Гудзенко Александр (он был наш родственник – муж тёти моего мужа), Афонов Василий (позже он был руководителем Таганрогского подполья), и ещё не помню, кто, все бывшие руководители района. Они по ночам уходили на свои дела, а днём скрывались у нас. Знаю, что они взорвали два эшелона с немцами в Закадычном, а что ещё, не знаю. У нас полный двор немцев, а на чердаке партизаны. Очень страшно было. Мы им стирали, кормили их. Пятеро мужиков, не шутка! Большой был риск, а у нас дети малые. Еды не хватало, мы даже побирались одно время. Скрывали их месяца четыре».

Антонина Григорьевна Шелковникова: «Партизаны пускали ночью ракеты из-под железнодорожного моста. Наши самолёты весь посёлок бомбят ночью. Немцев было в селе очень мало. Но наступает ночь, люди села берут коров за верёвку, кое-какие вещи и идут в поле ночевать. Ибо прилетят самолёты, побросают свечи-ракеты на парашютиках, станет светло, летчикам всё видно. Тогда они, сбросив сотни бомб, улетают. Немцев нет, зениток нет, одни жители и те в поле. Утром возвращаемся – дом разбит, кругом кучи земли и обломки. Сидим у соседей в подвале. … Благодаря партизанам 2 месяца попусту бомбили наше село».

Надежда Петровна Саломащенко: «Когда наши в 1941 году ушли, то оставили здесь партизан – бывших партработников. Толку от них никакого не было. Здесь не было боевых частей немцев, таких, как я видела в Кривянке в эвакуации. Там здоровые, сильные, молодые, а у нас старики железную дорогу восстанавливали. Еженощно наши пускали ракеты, и нас бомбили. Жили по ночам в погребе среди бочек с капустой, ноги отекли от такой жизни. Мама и отправили меня к родственникам в Красный Бумажник. Там не бомбили. Шли туда пешком, вдоль железной дороги. Часто нам встречались солдаты наши, выходили из окружения группами, человека по 2-3. Грязные, голодные, чем-то на зверей похожи».

О том как немцы уходили в первый раз

Резниченко Екатерина Ивановна: «Первым начали жечь наш край – улицу Разина. Мы увидели, что на соседней улице загорелся дом Чемикоса. Тогда ещё не знали, что это немцы жгут, думали, случайно. Побежали тушить. У него был грудной ребёнок, еле успели выскочить. И видим, что это немцы выводят скот, сами в черных комбинезонах, с факелами и канистрами с бензином, черные и страшные. Собаки лают, скот мычит, немцы-поджигатели не дают тушить, отгоняют автоматами. Началась паника. Мама с Валей, младшей сестрой, потерялись, мы их смогли найти только на 2 день».

Саломащенко Надежда Петровна вспоминает: «Команда здоровых, черных, в саже немцев подходит с факелами и с канистрами с бензином к дому. Почти все крыши из камыша. Подносят факел к крыше и стоят несколько минут, ждут, когда загорится как следует. Потом переходят к другому дому. Жгли дома 3 дня. К нам пришли от кладбища. Мы, пока к нам добрались, все вещи убрали в бочки в саду. Я выглянула из-за бочки – немец дал очередь. Они подошли к соседнему дому, там была полная бабушка, она стала просить, чтобы их не палили, так немец её сильно толкнул, она упала. Но их дом не сгорел. У них был сын-полицай и дед, так они успели разобрать часть крыши, сгорел только фронтон. У нас остался цел потолок, была какая-то крыша. Мы жили так до 5 декабря, до эвакуации».

Надежда Ивановна Панченко: «Один офицер, который жил в нашем доме, позвал меня в сарай, где у нас хранилось сено, и жестами показал – я буду жечь (как будто чиркает спичкой о коробок), а ты туши (топал ногами, как будто сбивал пламя). Мама услышала, стала меня ругать – а вдруг немец решил позабавиться? Но мы все равно смогли спасти дом, а сарай с сеном сгорел. Потом соседи, чьи дома сгорели, некоторое время жили у нас».

Резниченко Екатерина Ивановна вспоминает: «На подворье Нецветовых был немецкий штаб. Когда наши наступали, они заминировали хату и хотели взорвать, а хозяйка была беременная, просила их не взрывать, негде ей будет дитя рожать. Они не взорвали, а наши пришли и разминировали, хата осталась. Есть и добрые немцы».

Иван Григорьевич Столбовский: «В конце ноября 1941 года немцы заставили взять вещи и уйти из дома с ними на запад. Наша семья дошла до улицы Пугачёвой, скрылась из виду немцев, стала уходить в сторону. По темноте пробрались в сарай тёти Даши Соседкиной. Там уже был полный подвал людей, у которых спалили дома. Однажды ночью туда пришли наши солдаты, ребята – разведчики. Все очень обрадовались, а Надежда Ивановна их знала и раньше, и стала им рассказывать и показывала на их карте, где у немцев что находится. Она знала, как какие части называются и какие пушки где стоят. Меня это тогда поразило».

О неудачной атаке Волковой горы морской пехотой 8 марта 1942 года.

Надежда Ивановна Панченко: «У нас стоял в доме штаб, ко мне хорошо офицеры относились, даже учили стрелять из пистолета. На чердаке сделали наблюдательный пункт – далековато от окопов, правда? Оттуда смотрели в бинокль на атаки. Мне тоже давали в бинокль посмотреть. 8 марта было хорошо видно, как морячки в черных бушлатах по белому снегу бегут на пулемёты. Очень много их погибло. Обещанные танки не пришли. Пойма долго была нейтральной полосой, убрать оттуда всех было нельзя, а когда наши отступали к Сталинграду, те, кто косил там сено, рассказывали, что трупы лежат очень густо».

Пётр Егорович Журенко вспоминает: « Мы с друзьями видели, как морячки бежали в атаку. Они прорвали фронт, но не смогли до конца удержать. Всё поле было черным от погибших морячков. Мы сидели на трубах сгоревших домов и оттуда наблюдали.»

Антонина Григорьевна Шелковникова: «В начале марта в посёлок прибыли моряки-черноморцы. Красивые, молодые, уверенные в себе. Мама смотрит на них и плачет. Они говорят маме:

– Чего вы плачете, мы же моряки, мы победим!

А она им говорит:

– Эх, детки, немец вооружён до зубов.

Рано утром, почти рассвело, моряки переправились через Миус и пошли пешком по снегу в атаку на Волкову гору. До горы 2 км. Я побежала к двухэтажному дому (бывшее общежитие механизаторов МТС). На втором этаже смотрел солдат в подзорную трубу, и говорит мне:

– Посмотри, как моряки в атаку идут!

Я посмотрела в трубу, шли моряки в шахматном порядке. Их отлично было видно, ведь вокруг был белый снег. Ноги увязали в снегу и в грязи под ним, идти было трудно. Смотрю я в трубу и говорю:

– Ой, уже убитые лежат?

– Нет, это моряки свои бушлаты поснимали и идут в тельняшках.

На фоне белого снега их фигуры казались серыми.

– Почему выстрелов нет, снаряды не рвутся? – спрашиваю у солдата.

– А немцы утром не стреляют. Солдаты на ночь уезжают спать в село Латоново, остаются одни патрули на огневых точках. К обеду приедут, и завяжется бой. Мы это проверяли.

Так и получилось. К обеду прибыли не только солдаты, но и танки, и новые силы врага. К ночи бой утих. На поле боя остались лежать раненые и убитые».


Николай Иванович Бондаренко: «Когда наших морячков побило на берегу, мы с другом (нам было лет по 6-7) возили на тачках мёртвых на кладбище. Найдём где в посёлке или за рекой мертвяка, погрузим на тачку – сначала голову грузим, потом ноги – и везём на кладбище.. За один рейс давали рубль, хоть одного привези на тачке, хоть двух. Могли заработать за день пять – семь рублей, на четверть булки хлеба. А вшей на мёртвых было! Крупные такие. Мать придёт с работы (её тоже куда-то посылали), выварит одежонку от вшей, высушит, а утром опять идём. Голодные были, а тут какой-то заработок».


О немцах и пленных

Екатерина Ивановна Резниченко: «Услышали шум. Лаяли собаки, что-то кричали немцы, вообще был гул. Выскочили посмотреть. Возле пожарки по улице Таганрогской шла колонна пленных. Её гнали автоматчики с собаками. Её начало было здесь, а хвост вился у Ротовки, шли в ряду по 6-8 человек. Жители прибежали и начали кидать в колонну продукты. Началась суматоха, немцы стали стрелять в воздух и по пленным, а нас отгоняли пинками. Но всё равно колонна сбилась, началась свалка. Несколько человек сумели убежать. Пленным удалось спуститься в подвал по улице Разина, где жили соседи. Но охрана пленных оттуда вытащила и расстреляла во дворе, а соседей, правда, не тронули. Солдат этих закопали в огородах под шелковицей. Их никто потом не перезахоранивал, так они там и лежат. А вечером мы у своей коровы в яслях обнаружили солдатика, спрятали его, накормили, переодели, и ночью он ушёл. Мама моя жила до 96 лет, умерла только два года назад, и часто его вспоминала, удалось ли ему выжить? Очень он ей тогда понравился, человек был хороший, сразу чувствовалось».

Раиса Степановна Горбаткова вспоминает: «Когда немцы гнали колонну наших пленных из-под Сталинграда, мама сказала, чтобы мы понесли им еды. Я набрала картошки, морковки, свёклы и бросала пленным. Подскочил немец и ударил меня кованым ботинком по ноге ниже колена. На третий день нога у меня воспалилась. У нас в хате поселились немцы, какие-то некрасивые все, толстые, рыжие и мордатые. Они ремонтировали мотоциклы. Я лежала в комнате на кровати, а потом зашёл немец, увидел мою ногу, закричал:

– Век, век, шайзе! (вон, вон, гадость)

Нас всех выселили в коровник, я лежала рядом с коровой, жили мы в хлеву и в окопе. Меня брат тягал в окоп во время бомбёжки. Потом корову угнали немцы, стало нам совсем худо, пока не пришли наши. Я 7 лет была прикована к постели, нога гнила и не могла потом долго на ноги подняться. Только когда голод кончился, в 1950 году Бог помог на ноги встать».


О казаках на службе у немцев

Лидия Николаевна Шаталова: «Мать вышла замуж перед самой войной в село Троицкое. Я жила у бабушки в Матвеевом Кургане. Меня возили на бричке туда-сюда всю войну. Самое страшное при поездке было нарваться на казачий полицейский пост. Служили там старые казаки, не годные для строя, но очень злые. Они могли убить ни за что, всегда устраивали обыск в вещах, кидали на дорогу детские мои вещички и заставляли подбирать из пыли и грязи. Но при немцах вели себя лучше. Бабушка, когда видела, что полицаи-казаки с немцами вместе, говорила: «слава Богу, казаки вместе с немцами, даст Бог, уцелеем».

Вспоминает Фёдор Фёдорович Ростенко: «Сюда (показывает на дорогу) рано утром подошёл броневик, на нём ехали капитан, старшина и солдаты, человек 8 (имеются ввиду бойцы РККА - прим. мое). Дальше прямо за школой было несколько домиков и до МТС было поле. Оттуда начали стрелять. Старшина поехал и привез 6 казаков. Они воевали за немцев. Офицер велел им вывернуть карманы, там были патроны, наши и немецкие. Мы, пацаны, крутились тут же и собирали их. Казаков увели и расстреляли в балке по Таганрогской улице сейчас же».

Столбовский Иван Григорьевич: «Были доты и дзоты по пригорку, где сейчас улица Ростовская, возле современного элеватора. Немцы отошли на Волкову гору, а казаки остались и ещё два дня стреляли оттуда из винтовок и пулемётов. Их окружили по лесополосе вокруг железной дороги, а с другой стороны выехали броневик и танкетка. Думали, что там немцы засели. Казаки увидали, что их окружают и захотели сбежать к немцам на гору, выбежали из своих укрытий в лесополосу, там их и поймали. Их было больше 20 человек. Их пригнали в соседнюю с нами хату, допрашивали 3 суток. Среди них были два малолетки, почти наши ровесники. Все были в казачьей форме, и мальчишки тоже. Все они стреляли в наших. Их расстреляли всех после допросов и захоронили в балке, где сейчас построен мясокомбинат».

О румынах

Антонина Алексеевна Ниценко: «Румыны в основном в кавалерии служили. Были очень красивыми, когда на фронт ехали. Усы, завитые в кольца, какие-то нашивки золотые на мундирах, лошади гарцуют с подрезанными хвостами. А обратно пошли зимой, бросили фронт под Сталинградом. Сопливые, в обмотках, грязные, вшивые. Немцы их били прикладами, потому что они пытались залезть в вагоны, чтобы уехать на запад. Гитлер их обманул: обещал отдать Украину под дачи офицерам, а потом отказался, вот они и пошли с фронта, подкузьмили Гитлеру!»

Иван Петрович Журенко: «Когда первые румыны стали уходить из-под Сталинграда, не дожидаясь января 1943 года, их тут встретили немцы и в Солёной балке расстреляли около 200 человек. Их никто не хоронил, долго ещё кости находили в балке.»

Надежда Ивановна Панченко рассказывает: «Румын мы не боялись, хотя добро от них стерегли. Они очень боялись немцев, и стоило им сказать: «Комендант», как они начинали вести себя прилично. Стучали, когда просились на постой. Мой маленький племянник, который только начал говорить, показывал: «То, то?» (кто, кто? – и стучит в дверь), «Мыны, мыны» (румыны, румыны)».

И еще:

Антонина Григорьевна Шелковникова зиму 1942-43 года жила у бабушки в Латонове, болела тифом, очень тяжело пережила эту зиму. В её записках рассказывается, как она переходила фронт, и мы можем вместе с ней мысленно проделать этот путь. Девочке было 12 лет. «В феврале рано утром раздался гул взрывов в Матвееве Кургане. Бабушка Мавра сказала:

– Иди домой, мамка тебя ждёт. Смотри, вон идут меняльщики в город. Иди и ты с ними, но не на Курган, а через Ряженое, там гула не слышно.

Дала бабушка кусок хлеба, и я пошла. Снег подтаял, иду долго. Шлёпаю в сапогах, сверху снег, снизу вода. Шла с тётями долго. Вот они повернули в город, я осталась одна в поле, и страшно, и нет. Вдруг сразу обрывается местность. Внизу долина реки Миус, под горою село Ряженое. Вдали в Матвееве Кургане огненные взрывы, гул. Видно, шел бой. Иду дальше, спускаюсь к берегу, перехожу мост, прохожу село. Кругом ни души. Страшновато, ни звуков, ни взрывов, ни людей. Иду за село к железнодорожной линии. На окраине дом. В белых халатах сидят два немца с пулемётом. Прохожу. Они молча поглядывают, но меня не трогают. Остановилась у железной дороги. Куда идти? Решила идти вдоль берега реки и железной дороги по посадке. Иду, в сапогах воды полно. Сяду, вылью воду и иду дальше. Оглядываюсь, нет ли немцев. Слышу звук танка за посадкой. Рокочет машина, остановилась и начала стрелять из пулемёта в мою сторону. Вижу, впереди белый снег и веточки бурьяна падают, сбитые пулей. Страха нет ни капельки, а мысль мелькнула такая: вот убьют меня здесь немцы, а мама не узнает, где я. Я присела, посидела минут 5. Слышу, машина уехала обратно. Тишина. Я пошла дальше. Вижу хутор Колесниково, выхожу к нему через железную дорогу. Наши солдаты! Радость охватила. Свои ведь. Иду по дороге. Выскочил один солдат, подбежал ко мне, испугавшись, спрашивает:

– Ты откуда? Ты шпионка, да?

Я молчу. Он просит разрешения у командира отвезти меня в Матвеев Курган в штаб. Тот даёт согласие. И мы вдвоём пошли. Ведёт в штаб. Проводит мимо нефтебазы и школы. А штаб напротив неё. В Кургане много танков, солдат, везде машины. Шум, разговор. Уже вечереет. Заводят в штаб. Начальник на меня грозно закричал:

– Кто ты и откуда?

Я сказала, что была у бабушки в Латоново и шла домой.

–Что у тебя в мешке?

Я показала кусок хлеба и пуховой платок.

– Ты шпионка, да?

Я заплакала и сказала:

– Вон моя хата. Там мама.

Тогда он смягчил голос, поднёс мне карту и спросил:

– Какие хутора проходила? Видела ли бочки с горючим, немцев?

– Да, видела, около хутора за горой. Имя его не знаю. Немцев мало, а бочек много.

Он что-то пометил в карте. Сказал мне:

– Спасибо, иди домой.

Мама, увидев меня, от радости закричала:

– Как ты прошла линию фронта и осталась жива?

Рядом с хаткой стоял танк. Мама вышла к танкистам и сказала:

– Уезжайте от дома, а то хата моя от грохота орудий развалится. У меня дети.

Танк уехал».


Полностью здесь: http://www.regnum.ru/mywar/victory/stolbovsky-hrucky.html


Памятник погибшим морякам на Волковой горе
Photobucket - Video and Image Hosting



Следы боев
Photobucket - Video and Image Hosting


Photobucket - Video and Image Hosting



Вид с линии немецких укреплений на "советскую сторону"
Photobucket - Video and Image Hosting


Photobucket - Video and Image Hosting


  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments